При каждом вдохе грубые волокна царапали кожу, а любое движение головой заставляло петлю сжиматься чуть сильнее, напоминая о её истинном предназначении. И, судя по тому, что под ногами слегка пружинили грубые доски, это не был щегольской аксессуар у местной странной публики.
Внимательно осмотревшись и борясь с тошнотой, я отметил две вещи.
Первое, эшафот явно мастерили не второпях. Он отличался основательностью — хорошее крепкое дерево, высушенное, прошедшее обжиг и пропитанное смолой. Уж что-то, а виселиц, походных и стационарных, мне довелось повидать изрядное количество.
Второе, мою судьбу готовились разделить не меньше десятка несчастных бедолаг. Все они стояли лицом к толпе на помосте, ёрзая и дёргая связанными за спиной руками. Что примечательно, у некоторых приговорённых запястья сковывали не верёвки, а кандалы из диковинного нефритового металла.
Возрастом все они годились либо в пажи, либо в оруженосцы. Безбородые юноши, что вряд ли хоть раз брали в руки оружие. И всё же их, как и меня, приговорили к казни.
Последнее, что я помнил — это поединок. Жестокий, кровавый, решающий. Разум отказывался верить в реальность происходящего, а голова шла кругом от попыток осознать, как я здесь очутился. Шершавая верёвка врезалась в шею всякий раз, когда я делал вдох. Деревянные доски эшафота скрипели под ногами, ощущались чересчур твёрдыми, слишком реальными.
Я умер, в этом не было сомнений.
Так почему же я чувствовал биение собственного сердца, слышал гомон толпы, видел яркие краски одежд и ощущал дуновение ветра на коже? Что это — посмертие, преисподняя, или, может быть, другой мир?
Вопросы роились в голове, но ответов не было.
Две вещи я знал точно. Это тело не могло принадлежать мне: иной рост, иной вес, иной баланс. Я получил от судьбы ещё один шанс. Вот только какой-то странный. Возродиться чтобы тут же снова умереть, да ещё и такой позорной смертью.
Правда, я не из тех овец, которые безропотно шагают на убой.
Краем глаза я видел, как подрагивали после недавних ночных возлияний руки палача, поправляющего чужие петли.
От него до сих пор несло кислым перегаром, словно он только что вылез из винного погреба.
Лишь теперь я осознал, что всё это время на помосте звучал чей-то голос. Поначалу чужая речь сливалась в монотонный гул, похожий на жужжание осенних мух. Но вот из этого шума стали проступать отдельные знакомые слова, будто всплывающие со дна мутного пруда кувшинки."
"Говорил человек в длинном тёмном одеянии, стоявший чуть поодаль.
