Но и лишними не станут. Я Ленусю знаю. Она не подведёт.
Не развалит.
И спуску никому не даст. Она со мной едва ли не с самого начала была. И о делах моих знает больше, чем кто бы то ни было…
Придёт?
Не придёт?
Кто бы знал, до чего тоскливо валяться в палате и ждать смерти. Особенно, когда та не торопится. А сил даже на то, чтобы глаза открыть, уходит немеряно.
Но открываю.
Может, если силы закончатся, я, наконец, сдохну…
Проваливаюсь в какой-то момент и даже с облегчением выдыхаю. Вот оно… кома. В коме боли нет.
А значит, и злости, которая держит.
Значит…
Боль возвращается. Правда, другая. Хорошо знакомая боль треснувших рёбер. А рот наполняется смесью крови и слюны.
— Знай своё место, барчук… — доносится откуда-то. Голос срывающийся и злой. — Хотя какой ты барчук… ублюдок!
Руки дрожат.
Не те, которые болезнью источены и превратились в иссохшие палки, но вполне себе обычные руки, слабые только. Растопыренные пальцы впиваются в землю, пытаясь поднять тело. Колени подползают. Спина выгибается, сдерживая дерганье в животе.
Правда, ровно лишь до того момента, как в живот впечатывается нос чьего-то ботинка. Сила удара опрокидывает на бок и там, внутри живота, что-то обрывается. А потом и течёт, по ногам.
— Гля, барчук обоссался!
Гогот говорит, что я не ошибся.
— Ах вы, ироды! — громкий женский голос отвлекает не только меня. — Уж я вам! Уж я Евдокии Путятичне всё-то расскажу… ишь ты… совсем страх потеряли…
А вот такого я не помню.
В упор.
То, как били меня за старым сараем, помню распрекрасно.
И запах навоза, в который как-то запихали смеху ради. Что поделать, развлечений в приюте было не так и много.
И боль в сломанной руке.
Пальцы до конца жизни не восстановили подвижность. Ничего. Научился писать левой. Худо-бедно, а большего сироте не нужно. И Ленка вон писаное понимала.
Дурак я…
— Ишь ты, — меня подняли. — Вставай, болезный… вставай… крепко тебя. Идти-то можешь?
От женщины пахло тем же навозом, но больше — молоком и свежим хлебом.
— Ничего, перемелется, мука будет… Евдокия Путятична вон деду вашему отписалася.
Глядишь, и смилостивится над сиротою-то… чай своя-то кровь — не водица.
Деду?
Какому деду?"
"Всё-таки на этот раз мне что-то на диво ядрёное вкололи. Или болезнь принялась за остатки мозга? Хорошо, что завещание составил ещё тогда, когда впервые диагноз поставили. И справочку взял о вменяемости, чтоб потом Ленке проще было. А то знаю, стоит подохнуть, так налетят дорогие родственнички, потребуют законную долю… проходили.
